Последнее интервью с Ольгой Цыганской газете "Вечерний Мариуполь"
12.10.12 11:58

НА СЕДЬМОМ КРУГЕ АДА


ОЛЬГА ЦЫГАНСКАЯ: «ДОЖИДАЯСЬ ОЧЕРЕДИ НА РАССТРЕЛ, МЫ

РЕШИЛИ: ПЕРВОЙ УМРЕТ МАМА, ЗАТЕМ УБЬЮТ МЕНЯ, И

ПОСЛЕДНИМ РАСПРОЩАЕТСЯ С БЕЛЫМ СВЕТОМ ПАПА»

   В истории Мариуполя одна из самых черных и трагических страниц – это годы оккупации во время Великой Отечественной войны, которые начались в октябре 1941-го. Массовые расстрелы «врагов Рейха», которых, по изуверским циркулярам из Берлина, следовало уничтожить в первую очередь, докатились до Мариуполя вслед за отступающими войсками Красной Армии – через месяц после начала казней в печально известном киевском Бабьем яру. О том, как это было, автору этих строк рассказала Ольга Цыганская – бывшая жительница нашего города, которую 9-летней девочкой под усиленным конвоем эсэсовцев и местных полицаев пригнали к мариупольскому «Бабьему яру» - поселку Агробаза, месту массовой казни десятков тысяч жителей еврейской национальности, цыган, пленных красноармейцев и прочих славянских «недочеловеков». К сожалению, Ольги Михайловны недавно не стало – земля ей пухом. Но в журналистском досье сохранились диктофонная запись ее интервью и редкое довоенное фото.

   - Как известно, фашистские оккупанты заняли Мариуполь 8 октября 1941 года, - тихим грудным голосом начала свое грустное повествование Ольга Михайловна. – Какой это был жуткий кошмар, правдивее всего рассказала в своем знаменитом дневнике наша землячка Сара Глейх. Ваша газета уже частично публиковала этот страшный документ из истории Холокоста и зверств фашистов на оккупированных территориях. А уже

18 октября немцы вывесили по всему городу приказ новых властей о регистрации всех лиц еврейской национальности в жилкопах – прототипах нынешних жэков. Папа, мама и я собрали нехитрые пожитки и отправились в «полк» - старое кирпичное здание нынешнего ПГТУ. Там уже собралось много людей в подвалах и на первых этажах – тех, кто не успел эвакуироваться.

   - Неужели никто не догадывался, что это был первый шаг в ад? – задаю вопрос Ольге Михайловне.

- Представьте себе, нет. Немцы объявили, что всех евреев будут организованно переселять в одно из европейских государств, кажется, Голландию. Полицаи же объясняли, что нас переселяют в ближайшие села. Приказали взять ценные вещи, деньги и запас продуктов на несколько дней. Двое суток провели в «полку», а наутро приказали всем выходить. Подали грузовики, даже довоенные фанерные автобусы. А у нас, как на грех, немецкие солдаты забрали чайник. Поэтому мы и задержались. Мама просила офицера вернуть чайник, мол, у нее маленькая девочка, а воды не из чего будет попить.

   Ждать, пока немцы вернут наш чайник, пришлось долго, а в это время уже вовсю заработал конвейер смерти. На машины в первую очередь грузили детей, женщин и стариков – тех, кому трудно было пройти эти девять километров по раскисшей грунтовой дороге. В этот день было холодно, сыро, до самого вечера моросил мелкий дождь, словно само небо плакало над обреченными. А мы все ждали чайник, и это, видимо, спасло от верной смерти. На Агробазу пришли только во второй половине дня.

   - И дорогой не догадались, что вас ведут убивать?

   - Взрослые, может, и догадывались, а я, девятилетняя девочка, мечтала скорее  дойти до теплого места, покушать и согреться. О какой смерти мог думать ребенок, рядом с которым были мама и папа? А некоторые взрослые действительно просили конвоиров: мол, у меня жена еврейка, а я русский или украинец. Отпустили их или нет – это в моей детской памяти не сохранилось.

   - А что врезалось в память ребенку, которому оставалось жить час или два?

   - Когда стали подходить к противотанковым рвам, которые выкопали для обороны Мариуполя от стремительно надвигавшихся танковых дивизий гитлеровцев, услышали непрерывную канонаду пулеметов. Хотя я не понимала, из чего там стреляют, из автоматов или пулеметов. Но люди сразу догадались, что их привели на расстрел. В моей памяти навсегда запечатлелось огромное количество немцев с лютыми овчарками, которых они едва удерживали на поводках. Всем приказали раздеться, сдать немцам золото и другие драгоценности. Люди безропотно выполняли эти команды, бросали одежду в общую кучу, а тех, кто пытался бежать, тут же настигала автоматная очередь или клыки собак.

   Полуголых нас выстраивали в одну колонну, которая неумолимо двигалась к кромке противотанкового рва, где, не умолкая, строчили пулеметы. Мы тоже стали в эту очередь. Первой – мама, потом я и папа. Родители поцеловались, попрощались друг с другом, а потом, обливаясь слезами, стали целовать меня. Помню, что мама причитала и сильно кричала. Все спрашивала Бога: «За что?!»

   - Ольга Михайловна! Это что, такой еврейский обычай, что первой должна умирать мать?

   - Нет. Так решили на семейном совете родители и я. Папа у нас самый сильный и должен умереть последним, а мама – первой, потому что ее сердце не выдержало бы этой сцены, когда убивают кроху-дочку, а потом мужа. Дождь усиливался, мы дрожали от холода. Солнца не было видно, и быстро надвигались вечерние сумерки. И мы были уже метрах в 10 – 15 от края рва.

   - Вы видели, что первых расстреливают?

   - Конечно. Все кричали, прощались друг с другом, а деваться было некуда – немцы и полицаи стояли стеной по обе стороны колонны смертников. Человек подходил к обрыву и получал несколько пуль в затылок или спину. Впереди нас шла Циля Гольдберг, она жила в нашем доме по улице Апатова, 61. На руках у нее был месячный ребенок. Никого не пощадили, изверги!

   - Начало уже темнеть, и вдруг, словно по одной команде все пулеметы умолкли, - вспоминает дальше Ольга Михайловна. -  Мы уже стояли в двух метрах от противотанкового рва и услышали повторяющийся приказ: «Цюрюк, Цюрюк!» («Назад!», «Назад!») Видимо, палачи устали или наступило время ужина – они народ педантичный. Оставшихся в живых оттеснили от кромки общей могилы  и погнали, избивая палками, в ближайшие амбары. По пути родители выхватили из огромного вороха уже ненужной чужой одежды расстрелянных какую-то плюшевую кофту и укутали меня.  Помню, там,  в сарае,  были подсолнечные семечки. Их запах не выветрился из моей памяти даже спустя  шесть десятилетий… Этот аромат и сегодня у меня ассоциируется, с надеждой на спасение, надеждой на жизнь.

   Из дневника Сары Глейх: «Когда я пришла в себя, были уже сумерки, трупы, лежавшие на мне, вздрагивали, это немцы, уходя, стреляли на всякий случай, чтобы раненые ночью не смогли уйти. Как я поняла из разговора немцев, они боялись, что есть много недобитых. И они не ошиблись, таких было очень много, они были заживо погребены, потому что помощь никто не мог оказать, а они кричали и молили о помощи. Где-то под трупами плакали дети, большинство из них, особенно малыши, которых матери несли на руках (а стреляли им в спину), падали из рук пораженной матери невредимыми и были засыпаны и погребены под трупами заживо».

   - Как же удалось выбраться из этого амбара?

   - Когда наступила ночь, молодые ребята заметили щель между проемом и дверью, подпертой снаружи. Видимо, расшатали ее, приоткрыли и шепотом всем сообщили: «Убегайте, кто может!» Мы протиснулись в эту узкую щель и побежали наугад в темную степь. Немцы переполошились, открыли вслед стрельбу, многие беглецы были убиты или ранены, но нам каким-то чудом удалось целыми и невредимыми убежать. Целую ночь с родителями шли через какие-то поля, лесополосы, пока не добрались до Новоселовки. Постучали в дом. Помню хозяина по отчеству Фомич – это был папин знакомый. Жаль, фамилию забыла. Он нас и спрятал, хотя очень рисковал. За укрывательство евреев полагался расстрел всей семьи, а у него были две малолетние дочки и сын…

    У Фомича мы прожили недолго. Папа и мама на второй день ушли прятаться в другое место – в соседних домах на постой остановились немцы, а меня этот добрый дядя четверо суток прятал от людских глаз. А затем, опасаясь облав, вместе с родителями ушли из города в сторону Сталино – так тогда назывался Донецк. Документов на руках, естественно, никаких – все осталось у рва на Агробазе.

   - Фомич кто был по национальности?

   - Украинец. Спустя десятилетия я узнала его фамилию, посылала документы в Израиль, чтобы ему присвоили высокое звание «Праведник мира», но его в живых уже не оказалось, а дети разъехались кто куда. В том, что нас спас украинец, нет ничего удивительного. Но когда добрались до Сталино, нас приютил, обогрел, одел и накормил местный… полицай.

   - Зима 1942 года была лютой, очень холодной, - продолжает Ольга Михайловна. – Ночевать в поле – значит замерзнуть. Мы шли от села к селу до самого Артемовска. Я не знаю, как благодарить тех людей, которые пускали нас на ночлег, обогревали, делились едой. В Артемовске папа пошел на базар в поисках хоть какой-то пищи, а там была облава, и его забрали. С тех пор его не видели и не знаем, как сложилась его судьба. Словом, и сюда докатилась волна массового уничтожения евреев, поэтому мы с мамой опять двинулись на восток, вслед за отступавшим фронтом. В районе станции Барвенково, это уже в Харьковской области, немцы опять схватили нас. Маму долго допрашивали, били так сильно, что осталась без зубов. А потом бросили в концлагерь для пленных красноармейцев, находившийся в соседнем селе Богодарово.

   - Опять пришлось встретиться со смертью, как говорится, вплотную?

   - Что пережили – это не расскажешь и не опишешь. Спасло то, что охрана выпускала меня за ворота лагеря: знали, что от мамы я никуда не пойду. Я брала маленькую кружечку и ходила по селу. Кто щепотку капусты даст, кто кусочек лепешки. Так и выжили в ту суровую зиму в холодных лагерных бараках.

   - Из лагеря удалось бежать?

   - Нет, партизаны освободили и выдали нам документ за подписью Глухова – командира сводных партизанских отрядов имени Сталина. С этой справкой перешли линию фронта. Правда, лошадь, на которой нас везли, немцы убили, а мы опять чудом остались живы. Добрались до Куйбышева, а потом аж до Алма-Аты. А когда освободили Мариуполь, приехали домой. Поразительно, но люди, жившие в нашей квартире, сохранили мою детскую довоенную фотографию. Надеялись, видимо, что такая славная еврейская девочка не может погибнуть в кровавом крошеве войны. Даже одну из комнат отдали нам. Это была такая радость, что у нас теперь свой угол.

   - Дальше как судьба сложилась?

   - Как и у всех. Окончила школу, педучилище, пединститут. Работала учительницей русского языка и литературы в школах Ильичевского района. Вышла на пенсию, но рано похоронила мужа и сына, теперь живу одна. Но не сижу, сложа руки. В Ильичевской районной организации ветеранов Ольга Цыганская – самая активная! Скучать некогда!

- Выехать в Израиль или Германию не собираетесь?

- Да что вы! Здесь, на украинской земле, мои корни, здесь покоится прах моих родителей и близких. Значит, это моя настоящая Родина!

  Теперь, когда Ольга Михайловна обрела вечный покой на небесах, можно поведать ее фамильную тайну, о которой она просила не рассказывать до ее кончины. Фамилию Цыганская ей придумала мама, чтобы у дочки не было проблем с «пятой графой» в паспорте, и записала украинкой.

Николай ВАВИЛОВ.

http://vecherka.com.ua/news.php?full=3850